ЗАМЕТКИ КРАЕВЕДА Всеволод Абр...

ЗАМЕТКИ КРАЕВЕДА Всеволод Абрамов КАМЧАТКА, КАКОЙ ЕЕ УВИДЕЛ ВАСИЛИЙ АБРАМОВ Когда Петербургский историк Всеволод Абрамов решил опубликовать интересный материал о дневниках своего деда – почтового служащего Василия Кузьмича Абрамова (1887–1942), он, почему-то, выбрал для этого крайне забавное издание – журнал «Чудеса и приключения». Этот популярный журнал, к слову, существует и по сей день, но искать в нем историческую или этнографическую информацию мне бы и в голову не пришло. Спасибо нашим библиографам – специалистам, которые тщательно просматривают всю периодику и по крупицам выбирают ценные «зернышки». Для публикации воспоминаний этого человека, который жил в сложное время и прошел вместе со страной через множество испытаний, в нашей маленькой рубрике, увы, не хватит места. Эти странные «Чудеса и приключения» хранятся в фондах библиотеки, и любознательный читатель сможет познакомиться с ними самостоятельно. Здесь же приведем небольшие отрывки из дневников Василия Абрамова за 1936–1938 годы. Итак, слово его внуку… Профессия почтового работника способствовала тому, что Василий Абрамов объездил весь северо-запад России вплоть до Кольского полуострова. Но он жаждал поработать на Камчатке. Летом 1914 года его желание едва не исполнилось, приказ о командировании на Камчатку был уже подписан начальством, но началась Первая мировая война. Мечту о Камчатке пришлось отложить почти на два десятилетия, до 1936 года, когда его командировали туда для ревизования почтовых отделений. Хотя он изъездил всю Камчатку, больше всего ему довелось работать на севере полуострова, где он приближается к Чукотке. Здесь он подолгу жил, заменяя специалистов, ушедших в длительные отпуска. Чаще всего деду приходилось иметь дело с коряками… и с камчадалами <…>. На Камчатке в это время жили и приезжие русские, украинцы, а также китайцы и японцы. Особенно деда интересовали камчадалы с их особенным языком, обычаями и занятиями. Находясь в поселке Ключи, 5 июня 1936 года Василий Кузьмич сделал такую запись: «Земля здесь прекрасная, дает такой урожай, что нам и не снится. Например, урожай картошки сам-30 – это обыкновенный. Был в гостях у камчадала Николая Николаевича, хозяин интересный, рассказывает о своей жизни на своем камчадальском наречии. Овощи они знают давно, задолго до революции, сажают картофель, капусту, морковь, брюкву. Из животных много коров, но вот свиней они завели недавно. Зато сейчас у каждого жителя есть свинья, а то и 2–3. Плохо, что свиней часто кормят рыбой, от этого крайне невкусное мясо. Хозяин рассказывал, что он ездил с группой сельчан за 30 км смотреть «цуску», то есть чушку, которую кто-то завел в соседнем селе. Был крайне удивлен, что есть такое животное. "Ну и зверь, паря, цуска хрякает, нос обрублен и серсти нет. Умрет зимой, холодно ей будет". Но свинья не умерла, первое время многие камчадалы не ели мяса свиней, теперь все изменилось. "Однако, паря, мясо-то у цуски хорошее, зирное". Чушка понравилась и привилась». Позже Василий Кузьмич в записках подробнее остановился на камчадальском наречии. «Камчадалы – это русские завоеватели и переселенцы, взявшие жен из местных. Тип свой русский они давно потеряли, но язык сохранили. В нем изобилуют чисто новгородские выражения, которых нет нигде, кроме как на новгородчине. Например, слово "дивья" (соответствует понятию "хорошо") можно встретить только в бывших уездах – Крестецком, Демяянском, Валдайском. То же самое и со словом "взаболь" ("в самом деле"). Прибавление частицы "то" почти к каждому слову ("говорить-то", "еду-то") так и отзывается Череповецким районом. И даже мотивы новгородских песен вы можете встретить на Камчатке и севернее ее. Исследователи Камчатки почему-то не обращают внимание на эти факты». <…> Постоянно общался дед и с коренными жителями Камчатки, особенно с коряками, среди них были у него и друзья. Одевался Василий Кузьмич как местный житель. Это он делал, конечно, не из-за экстравагантности, а потому, что это было необходимо. В другой одежде длительные зимнее переходы он просто не выдержал бы. «Одет я так: на ногах шерстяные носки, на них чижи (меховые носки, шерстью внутрь) и, наконец, торбаза (сапоги) из оленьей шкуры шерстью вверх. На теле теплое белье, ватные штаны, свитер и ватник. Сверху всего этого – кухлянка, на голове вместо шапки – малахай. В такой одежде можно ночевать и в снегу. Для этого я еще вожу куркуль для спанья и палатку на двоих». В длительных зимних переходах на нартах, которые тащили собаки или олени, ему приходилось ночевать и у местных жителей. Из дневника 9 января 1937 года: «До поселка Ветвей добрались ночью, остановились в корякской юрте. Она ничем не отличается от жилища первобытного человека на Севере. Поставлены четыре ряда тонкого леса – торчмя, все это засыпано землей, имеется отверстие вверху для дыма. Раньше обитатели жилья лазали через это отверстие по столбу с зарубками вместо ступеней, но теперь пристроена дверь с длинным коридором. Отопляется юрта дровами, печкой из железной бочки. Окон не полагается. Прежде всего, мне ударила в нос вонь от юколы (сушеной рыбы. – В. А.), которой коряки питаются. Спят они на земляном полу по бокам юрты на оленьих шкурах. В юрте два семейства, пять человек детей, страшно грязно». <…> И все же не антисанитария была бичом коряков, а поголовное пьянство. 1 февраля 1937 в поселке Апука Василий Кузьмич записал: «Не понимаю, зачем завозят так много спиртного на Камчатку. Ведь коряки буквально все пропивают. Сегодня, например, председатель поселка Пахача получил по почте 350 рублей и сразу же купил 10 бутылок коньяка на 330 рублей. А дома его семья голодает, так как юколы в долине реки Пахача нет ни для людей, ни для собак. Председателя артели Нутави я не могу застать трезвым. В последний день ярмарки перепились так, что разнесли землянку и разбили голову председателю артели. Пропивают все вплоть до пары торбазов». Пьянство среди местного населения привилось отнюдь не при советской власти, оно началось здесь значительно раньше с появлением рынка и купцов. Местное население от пьянства просто вымирало. 28 марта 1938 года Василий Кузьмич записал: «Удивительно быстро вымирают оседлые коряки. Когда-то многолюдный поселок "каменских коряков", которому было несколько сот лет, в прошлом году перестал существовать. Недавно читал Дитмара "Записки о Камчатке" (1853). Он пишет об этом центральном поселке и сообщает, что он был оплотом борьбы местного населения с русскими завоевателями. Ныне 6-8 семей из поселка переселились в землянки русского типа в Усть-Пенжину. Глушат денатурат. Из 21 человека остались в живых 11, но и эти заболели цингой». <…> Из всех животных на Камчатке Василий Кузьмич больше всего писал о ездовых собаках. В поселке Тиличики 16 ноября 1936 года он записал: «Интересное животное камчатская собака. Нетребовательность ее удивительная. Для питания ей достаточно одной юколы в день или кусок моржового мяса. В холодные, морозные дни дается еще кусочек тюленьего жира. Им не надо помещения, всю свою жизнь они проводят на воздухе. Передовые собаки ценятся довольно дорого – до 250 руб. за некоторых платят и 500. Хорошего передовика коряк не продаст. В нашей упряжке есть замечательный пес Шаман. Любо смотреть, как он прет нарты, а за ним, опустив морды, бегут и остальные собаки. В Тиличиках сотни собак. И вот ночью через каждые три часа, словно петухи у нас на родине, начинаются собачьи концерты. Начинает какой-нибудь пес, а за ним подтягивают все остальные. Даже маленькие весенние щенки подтягивают дискантом. Продолжается такой концерт минуту или две, а затем все смолкает…». К концу командировки Василий Кузьмич научился хорошо каюрить – управлять собачьей упряжкой, что было для почтового работника просто необходимо. Он ухаживал за собаками, всех их знал по кличкам. 11 января 1938 года записал: «Кормлю собак сам. Шесть штук "октябрят" (то есть родившихся в октябре. – В. А.) растут быстро и уже встречают меня радостным лаем. Даю им по половине юколы, предварительно изрубив ее на мелкие куски. Они провожают меня до столовой, зная, что я вынесу оттуда им по кусочку хлеба. Из "пионеров" майских собак уже две – Чернонос и Белонос – оказались хорошими ездовыми собаками. Запрягаем их парой. Дымка и Ухан лентяйничают. Петрика и Шарика еще не запрягали. Зато прошлогодние собаки Чемберлен и Гитлер оказались негодными, никак не хотят работать. Придется стрелять, дармоедов нам не нужно. А вот воровать Чемберлен первый, научился даже двери открывать. Сука Хохлушка, оказывается, делает цирковые номера: по приставной лестнице забирается на чердак, лопает там запас корма и спускается обратно». Передвигался Василий Кузьмич и на оленях, на них можно было увезти больше почты. С почтой перевозились и деньги в сумках – 70-100 тыс. руб. характерно, что каких-то попыток украсть или ограбить не было. Летом для поездок использовались лодки с парусом и на веслах. Иногда против течения приходилось тащить лодку с грузом бичевой, как бурлаки на Волге. При этом людей страшно ели комары. Их было так много, что они покрывали спины людей сплошным ковром. В квартире без полога спать было невозможно. Много места в записках деда уделено ловле рыбы. Ее заготовляли во время нереста на целый год. Во время жизни в устье реки Пенжина 18 августа 1937 года Василий Кузьмич записал: «Рыбка пошла. Мы начали ее брать. В невод попадало до двухсот штук кеты за один раз. Уже в первый день поймали 1400 штук, а на добычу белухи командировал моториста Коломийца и начальника рации Сухина. Днем тянешь невод, а к вечеру режешь лозу для связки рыб. Страшно устаем, к сожалению, у рыбы нет выходных дней, она прет и прет. Потом мы переключились на обработку рыбы. К старым вешалам пристроили еще новые. Я занялся икрой, которую до сих пор поедали только собаки. Я доволен: себя и наших собак мы обеспечим кормом. У нас будет много сушеной рыбы и два центнера кетовой икры. В поселке рыба повсюду. От рыбы краснеют и серебрятся юкольники, рыба гирляндами украшает все наши общественные здания, юкола висит даже между антеннами радио. <…> Третью ночь медведь шляется около поселка. Его привлекает запах развешенной рыбы. Приходит он со стороны сопок по руслу ручья. Собаки от этого поднимают страшный лай. Камчадал Попов называет его "босой дядя", ибо на песке медведь оставляет следы, которые похожи на человечьи». А между тем на родине Василия Кузьмича начались массовые политические репрессии. 12 октября 1938 года он записал: «Из рассказов прибывающих с материка мы знаем, что там идут сплошные аресты и высылки. В чем дело, не пойму. Не могут же все быть вредителями, противниками Советской власти? Неужели и меня причислят к их лику?». <…> (Эта судьба В. К. Абрамова минула, репрессии 30-х годов он пережил, но не надолго. – Отдел краеведения). Возвратился дед в Ленинград перед Новым 1939 годом. Заработанные деньги дали возможности купить отдельное жилье в деревянном доме дачного пригорода Шувалово. Здесь он и умер от голода в январе 1942 года. За несколько дней до смерти стал писать «Записки умирающего от истощения», но написал только три страницы слабеющей рукой. Это чувствуется по почерку, последние силы совершенно оставляли его… Чудеса и приключения. – 2003. – № 11. – С.12–15. Текст печатается в сокращении.

Пост опубликован: 11.05.2021 06:35:46
Количество просмотров: 173

Противодействие коррупции
Выбор культурной столицы
Министерство культуры